<<Муха>>:

Иосиф Бродский и Николай Олейников

При рассмотрении поэтики Иосифа Бродского, наиболее распространено мнение, что он наследует акмеистической линии русской поэзии (см., например, 1). Несмотря на свою определенную беспорность, эта точка зрения несколько сужает спектр тех влияний, которые испытал на себе Бродский — <<Я вообще ценю все традиции русской поэзии>> 2.

Отметим, что неоднократно отмечались черты поэтики Бродского, роднящие его с русскими футуристами (наиболее подробно см. 3). В настоящей работе нам хотелось бы обратить внимание на некоторые переклички, возникающие у Бродского с поэтами следующего, постфутуристического, поколения. Понимая, что сама по себе эта тема достаточно велика, мы ограничимся рассмотрением одного мотивного пучка, приобретающего особо важное значение в поздней поэзии Бродского и непосредственно связанного с поэзией Олейникова и Заболоцкого. Я имею в виду мотивный пучок насекомых, включающий в себя мотивы мух, пчел, комаров, бабочек, а также несколько других, менее разработанных.

Как известно, Бродским в разные годы написаны три стихотворения, посвященные насекомым: <<Зимним вечером на сеновале>> (1965), <<Бабочка>> (1972) и <<Муха>> (У.163 — 172). Одно из них (<<Бабочка>>) даже было объектом анализа, проведенного М. Крепсом в работе 4. Упоминания этих стихотворений содержаться в различных работах, посвященных Бродскому (например, см. ниже цитату из статьи 5), однако ранее никогда еще не предпринималась попытка комплексно охватить все мотивы, связанные в поэзии Бродского с насекомыми. Поэтому в данном случае мне представляется целесообразным не отталкиваться от того или иного стихотворения, а сразу перейти к анализу мотивов, связанных с разбираемым пучком. При этом основное внимание будет уделено мотивам, развиваемым в сб. <<Урания>> (отметим, впрочем, что на него приходиться больше половины упоминаний насекомых Бродским). В центре рассмотрения, однако, будет находится именно <<Муха>>, в которой сконцентрированы все интересующие нас мотивы.

Но вначале хотелось бы сказать несколько слов о произведениях. образующих возможный интертекст этих мотивов.

Даже если ограничится русской поэзией эта тема заслуживает отдельной — и достаточно большой — работы. Поэтому ограничимся только примерами, интересующими нас в связи со стихами Бродского.

В книге Крепса справедливо указывается на связь <<Бабочки>> (и — добавим от себя — еще неизвестной автору <<Мухи>>) с работами английских поэтов-метафизиков:

<<Бабочка Бродского производит впечатление вылетевшей из английской поэзии, где она находилась в гусеничном состоянии. по крайней мере, типам рифмы и общей интеллектуальной тональности она напоминает некоторые стихи Герберта, Вона и Марвелла>>.4

В.Тележинский в свою очередь указывает на связь <<Мухи>> с позднеантичными риторическими упражнениями:

<<Многие стихи представляют собою, подобно сочинениям III-IV веков, род школьных упражнений на заданные, как бы подчеркнуто непоэтические темы; и тогда в <<Мухе>> можно видеть не только влияние английских метафизиков, но и упражнение в предметной риторике>>.5

Также можно указать на державинский подтекст одного из вариантов <<Сидя в тени>>, от руки вписанного автором в сб. <<Урания>>:

Пусть торжество икры

над рыбой еще не грех, но ангелы — не комары,

и душ не хватит на всех.(У.*)

Нам нельзя ль воображеньем

Комаров равнять душам(<<Похвала комару>> Г.Р.Державин)

Отметим, что на это же державинское стихотворение указывает К.Тарановский, как на возможный подтекст мандельштамовского <<Сеновала>>6.

Русский <<насекомый>> интертекст вообще берет свое начало в допушкинской эпохе: так, М.Крепс упоминает в связи с <<Бабочкой>> <<Кузнечика>> М. Ломоносова, а ссылка на крыловское <<Ты все пела// это дело// так пойди же попляши>> служит рефреном <<Мухи>>:

Пока ты пела, осень наступила.

Лучина печку растопила.

Пока ты пела и летала,

похолодало.

(...)

Пока ты пела и летала, листья

попадали.

(...)

Пока ты пела, за окошком серость

усилилась.

(...)

Пока ты пела и летала, птицы

отсюда отбыли.

Однако в настоящей работе нас будут интересовать стихи поэта, достаточно далекого от Бродского по своей эстетике. Я имею в виду Н.М. Олейникова, в творчестве которого тема насекомых занимает важное место (<<Муха>>, <<Цокотуха>>, <<Таракан>>, <<Смерть жука>> и т.д.).

Сразу отметим, что нам не известны никакие отзывы Бродского об Олейникове, хотя в интервью 7 он упоминает обереутов в весьма положительном контексте. Также он высоко оценивает Заболоцкого, в том числе — раннего, периода ОБЕРЕУ и <<Столбцов>> (<<Главный поэт советской эпохи.(...) Совершенно замечательный поэт. Как ранний, так и поздний>>.2). М.Мейлах также обратил наше внимание на наличие в <<Школьной анталогии>> трансформированной цитаты из * А.Введенского (<<И птицы, словно офицеры>>):

Офицеры

как птицы, с массой пуговиц вокруг

Однако в связи с Олейниковым заслуживает, по-моему, особого внимания следующий фрагмент из интервью 8:

Вопрос: Вам действительно нравиться то, что Лимонов пишет, его поэзия? Ответ: Не в том дело. Сам он — эдакий современный Смердяков. Да. Вам не кажется?

Сопоставление Лимонова со Смердяковым как бы вторит известному сопоставлению Олейникова и Лебядкина, строчка которого (<<Таракан попал в стакан>>) служит эпиграфом к одному из самых знаменитых стихотворений Олейникова. По всей видимости именно этот образ, естественно, несколько трансформированный, мы можем обнаружить в <<Мраморе>> Бродского:

Т у л л и й: Как у древних... То есть я хочу сказать, что например, оса, если поймать ее в стакан и блюдцем накрыть (...) то она там, как гладиатор в цирке. То есть, без кислорода. И стакан - он вроде Колизея, в этой, как ее, миниатюре. Особенно если не граненный.>>(М.17 — 18)

Вернемся, однако, к <<Мухе>>. В одноименном стихотворении Олейников пишет:

Бывало, возмешь микроскоп

на муху направишь его

на щечки, на глазки, на лоб

потом на себя самого.

И видишь, что я и она,

что мы дополняем друг друга.

(...)

Но годы прошли и ко мне

Болезни сошиляся толпой — В коленках, в ушах и спине

Стреляют одна за другой.

(...)

И нет ничего впереди...

О, муха! О, птичка моя!

Сравним с фрагментами из <<Мухи>> Бродского:

А ты совсем, видать, ослепла. Можно

представить цвет крупинки мозга,

померкшей от твоей, брусчатке

сродни, сетчатки,

и отметим также в стихах Олейникова такие характерные для Бродского вообще и для <<Мухи>> в частности мотивы как старость и смерть. Кроме того, рефрен <<пока ты пела>> может отсылать не только к Крылову, но и к финальному олейниковскому сопоставлению: <<О муха! О птичка моя!>>

Отмечу, что в большинстве <<насекомых>> стихотворений Олейникова говориться именно о мертвых или умирающих насекомых — так же как и у Бродского (<<Сказать что ты мертва...>> / <<И ничего не стоит убить тебя>>).

Однако особо интересны для нас строчки из <<Влюбленному в Шурочку>>

Если ты псмотришь в сад,

Там почти на каждой ветке

Невеселые сидят,

Будто запертые в клетки,

Наши старые знакомые

Небольшие насекомые:

То есть пчелы, то есть мухи,

То есть те, кто в нашем ухе Букву >> изготовляли,

Что летали и кусали

И тебя и твою Шуру

За роскошную фигуру.<$F Любопытно отметить, что далее у Олейникова речь идет о блохе, покончившей с собой от любви. Сочетание мотивов блохи и любви вызывает ассоциацию со знаменитой <<Блохой>> Джона Донна, переведенной Бродским, хотя возможность знакомства Олейникова с этим стихотворением, мягко говоря, сомнительна. >

Эти строки должны были бы привлечь Бродского столь близкой его поэтическому миру буквенной символикой, примеры которой можно найти во многих его произведениях (кстати, буква <<ж>> занимает здесь одно из первых мест):

Сад густ, как тесно набранное <<ж>>

<<Как ты жил эти годы?>> — <<Как буква <<г>> в <<ого>>

Полицейский на перекрестке

машет руками, как буква <<ж>>, ни вниз, ни

вверх.

Мелкие, плоские волны моря на букву <<б>>,

сильно схожие издали с мыслями о себе,

набегали извилинами на пустынный пляж

и смерзались в морщины.

(См. также примеры в статье 9)

И, наконец, в стихотворении <<Муха>> мы находим следующие строки:

О чем ты грезишь? О своих избитых,

но не рассчитанных никем орбитах?

О букве шестирукой, ради

тебя в тетради,

расхристанной на месте плоском

кириллициным отголоском

единственным, чей цвет, бывало,

ты узнавала

и вспархивала.

Более того, мотив буквы оказывается связан с мухой не только в этом стихотворении:

Жужжанье мухи,

увязшей в липучке — не голос муки,

но попытка автопортрета в звуке

>>ж>>. Подобие алфавита

Не завидуй. Причисли

привиденье к родне,

к свойствам воздуха — так же, как мелкий петит,

рассыпаемый в сумраке речью картавой,

вроде цокота мух

Это наблюдение выводит нас сразу к двум важнейшим мотивам, связанным с насекомыми - мотивам звука и буквы (С последним связаны такие лексемы как <<алфавит>> и <<петит>>). Отметим, что в мотиве мухи эти два мотива сливаются (муха шестирука как буква Ж: <<сдает твоя шестерка, Шива>>; муха издает звук Ж, отображаемый, в свою очередь, в слове <<жужжание>>). Это <<слияние>> звука и буквы характерно для отношения Бродского-поэта к русскому языку. Еще в начале шестидесятых, обсуждая возможную реформу правописания, он писал:

<<Фонетика — это языковой эквивалент осязания (...) Два <<н>> в слове <<деревянный>> неслучайны. (...) <<Деревянный>> передает качество и фактуру за счет пластики, растягивая звук как во времени, так и в пространстве. <<Деревяный>> ограничен порядком букв и смысловой ассоциацией, никаких дополнительных указаний и ощущений слово не содержит. Разумеется, можно привыкнуть — и очень быстро — к <<деревяному>>. Мы приобретаем в простоте правописания, но потеряем в смысле. Потому что (...) мы будем произносить на букву (на звук) меньше, и буква отступит, унося с собой всю суть, оставляя графическую оболочку, из которой ушел воздух. В результате мы рискуем получить язык, обедненный фонетически и — семантически>>.10

Таким образом, мы можем указать на возникновение некой — пока еще слабой — связи между пучком насекомых и мотивным комплексом, связанным с поэтическим творчеством. Для более детальной разработки этой связи перейдем непосредственно к анализу корреляций между мотивами, входящими в пучок насекомых и мотивами буквы (шире —письма) и звука.

Помимо процитированных выше случаев, основные связи, возникающие между мотивами письма и насекомых приходятся на стихотворение <<Муха>>, где последовательно соотноситься слабые движения умирающей мухи и движения ручки по бумаге:

Но, сравнивая с тем словом

тебя, я обращаю в прибыль

твою погибель,

подталкивая ручкой подлой

тебя к бесплотной мысли, к полной

неосязаемости раньше срока.

Отсюда, муха,

длинноты эти, эта как бы свита

букв, алфавита.

Более того, Бродский повторяет рифму <<фразы>>->>заразы>>, впервые встретившейся у него в <<1867>>, и, вместе с ней, сравнение мух и людей, имеющих дело со словом. В обоих случаях объединяющим элементом служит смертоносность:

Tем паче в тропиках у нас, где смерть, увы,

распространяется, как мухами — зараза,

иль как в кафе удачно брошенная фраза

И только двое нас теперь —заразы

разносчиков. Микробы, фразы

равно способны поражать живое.

Неслучайно также, что в стихотворении <<Полдень в комнате>> мухи сравниваются на этот раз не с буквами, но с числами:

Муха бьется в стекло, жужжа

как >>восемьдесят>>. Или —>>сто>>.

Здесь это превращение жужжания как множащейся буквы <<Ж>> в жужжание как числа выступает вестником финального пророчества стихотворения:

В будущем цифры развеют мрак (...)

Сонм их, вечным пером привит

к речи, расширит рот,

удлинит собой алфавит.

Вместе с тем, еще в <<Бабочке>> летящее насекомое уподоблялось перу:

Так делает перо,

скользя по глади

расчерченной тетради,

не зная про

судьбу своей строки;

где мудрость, ересь

смешались, но доверясь

толчкам руки,

в чьих пальцах бьется речь,

вполне немая,

не пыль с цветка снимая,

а тяжесть с плеч.

Обратим внимание, на то, что звук (речь) для Бродского опять оказывается связана с процессом письма, даже если он и не произнесен.

Связь насекомых со звуком выражена у Бродского несколько сильнее, чем связь их с письмом, что, в большинстве случаев, представляется вполне естественным Обычно этот звук — жужжание:

Bот так, как медоносная пчела,

жужжащая меж сосен безутешно

Жужжащее как насекомое,

время нашло наконец искомое

лакомство в твердом моем затылке.

Насекомые ползают, в алой жужжа ботве, —

пчелы, осы, стрекозы.

Я понимаю только жужжанье мух

на восточных базарах!

Ежедневная ложь

и жужжание мух

будут им невтерпеж,

но разовьют их слух.

Муха бьется в стекле, жужжа

как <<восемьдесят>>. Или — <<сто>>.

Вечнозеленое неврастение слыша <<жжу>>

це-це будущего, я дрожу

вцепившись ногтями в свои коренья.

В будущем, суть в амальгаме, суть

в отраженном вчера

в столбике будет падать ртуть,

летом —жужжать пчела.

В чем содержанье жужжанья трутня?

Жужжание пчелы там главный принцип звука.

Ропот листьев цвета денег, комариный ровный зуммер.

В <<Мухе>> неспособность жужжать выступает как предвозвестие смерти героини:

Не ты ли заполночь там то и дело

над люлькою моей гудела,

гонимая в оконной раме

прожекторами?

А нынче, милая, мой желтый ноготь

брюшко твое горазд потрогать,

и ты не вздрагиваешь от испуга,

жужжа, подруга.

Совсем испортилась твоя жужжалка!

Как мы видим, жужжание с основном предицируется Бродским мухам и пчелам. Комарам, напротив, чаще прописываются вокальные способности:

Вновь я слышу тебя, комариная песня лета!

настойчивое соло комара

кончается овациями спальни.

Бабочка, наоборот, предстает лишенной возможности издавать звуки и ниже мы еще вернемся к этому наблюдению:

Ты не ответишь мне

не по причине

застенчивости, и не

потому что ты мертва.

Жива, мертва ли —

но каждой Божьей твари

как знак родства

дарован голос для

общенья, пенья:

продления мгновенья,

минуты, дня.

А ты —ты лишена

сего залога.

Однако в стихах Бродского насекомые издают не только такие привычные звуки как жужжание, но и более экзотические, такие как вой или шепот:

Грек открывает страшный черный глаз,

и муха, взвыв от ужаса, взлетает.

День пролетел. Пчела

шепчет по-польски <<збродня>>.

Однако самым интересным из рассматриваемых случаев является мушиное пение.

Выше уже отмечалось, что рефрен <<Мухи>> — <<пока ты пела>> — непосредственно отсылает к басне Крылова <<Стрекоза и муравей>>. Биологически и стрекозы, и мухи одинаково не могут петь, но если вокальные способности стрекозы является следствием построения ее басенного образа <<бездельницы>> и <<светской дамы>>, то в случае мухи они выглядит на первой взгляд просто невеселой шуткой, снижающей хрестоматийные строки. Однако это объяснение слишком просто, поскольку мухи у Бродского действительно могут петь:

Еле слышный голос, принадлежащий Музе,

звучащий в сумерках как ничей, но

ровный как пенье зазимовавшей мухи,

нашептывает слова, не имеющие значенья.

Этот <<еле слышный голос>> обладает тем самым спокойным, ровным и нейтральным тоном, которым Бродский характеризует чистое время и к которому, по его собственным признаниям, он и стремиться в своей поэзии:

<<Я склоняюсь к нейтральности тона, и думаю, что изменения размера или качество [стихотворных # К.С.] размеров, что ли, свидетельствуют об этом. И, если есть какая-либо эволюция, то она в стремлении нейтрализовать всякий лирический элемент, приблизить его к звуку, производимому маятником, т.е. чтобы было больше маятника, чем музыки>> 11

Действительно, та монотонность стремление к которой декларирует Бродский, является едва ли не самым заметным качеством мушиного жужжания, описанного выше. Поэтому сопоставление мухи с Музой в приведенном выше примере не случайно:

В провалах памяти, в ее подвалах,

среди ее сокровищ — палых,

растаявших и проч. (вообще их

ни при кощеях

не пересчитывали, ни, тем паче,

позднее) среди этой сдачи

с существования, приют нежесткий

твоею тезкой

неполною, по кличке Муза,

уже готовится. Отсюда, муха,

длинноты эти, эта как бы свита

букв, алфавита.

В последней строке мы опять возвращаемся к мотивам письма и букв, с которых мы и начинали наше рассмотрение корреляции между мотивным пучком насекомых и комплексом мотивов поэтического творчества. Следующая связь, на которой хотелось бы остановиться —насекомые и время - также тесно связана с рассмотренными выше вопросами.

Можно показать, что звук в поэтике Бродского тесно связан со временем (зрение же — с пространством), особенно если это негромкий мерный и монотонный звук, подобный жужжанию пчелы. Поэтому нас не должно удивлять, что Бродский связывает насекомых и время также посредством других мотивов.

Так, мы можем заметить, что жужжание пчел/мух выступает как один из временных инвариантов, соотносимым и с прошлым и с будущим. Так, в географическом прошлом <<Пятой годовщины>> жужжание пчелы выступает как главный принцип звука и, вместе с тем, в будущем <<Арии>> или <<Полдня в комнате>> этот звук тоже не прекращается:

Ежедневная ложь

и жужжание мух

будут им невтерпеж,

но разовьют их слух.

В будущем, суть в амальгаме, суть

в отраженном вчера

в столбике будет падать ртуть,

летом —жужжать пчела.

Вместе с тем, насекомые больше соотнесены с будущим, чем с прошлым. Именно им Бродский пророчит жизнь после нас, после <<конца света>>:

Новый пчелиный рой

эти улья займет,

производя живой,

электрический мед.

Радиоактивный дождь

польет не хуже нас, чем твой историк.

Кто явится нас проклинать? Звезда?

Луна? Осатаневший от бессчетных

мутаций с рыхлым туловищем, вечный

термит?

Закат, выпуская из щели мышь,

вгрызается — каждый резец оскален —

в электрический сыр окраин,

в то, как строить способен лишь

способный все пережить термит;

В определенном смысле,

в будущем нет никого; в определенном смысле

в будущем нам никто не дорог.

(...)

Конечно, там кто-то движется: мамонты или

жуки-мутанты из алюминия, некоторые - на лыжах.

В другой раз муха уже впрямую соотноситься с будущим:

Вечнозеленое неврастение слыша <<жжу>>

це-це будущего, я дрожу

вцепившись ногтями в свои коренья.

Из трех линейных времен будущее ближе всего к бессубъектному чистому времени, Времени с большой буквы и поэтому прямое уподобления насекомого - времени не является для нас неожиданным:

Жужжащее как насекомое,

время нашло наконец искомое

лакомство в твердом моем затылке.

Отметим, что опять из всех признаков насекомых выделено жужжание. Маленький размер насекомых позволяет воспринимать их — как это и происходит в темноте, особенно с комарами, — как чистый звук, звук без материи. Размер насекомых актуализируется, например, в <<Мраморе>>:

<<Т У Л Л И Й. И вообще — жалко, что это — канарейка, а не, скажем, оса. П У Б Л И Й. Оса?! Какая оса?! Т У Л Л И Й. Потому что —миниатюризация. Сведение к формуле. Иероглиф. Знак. Компьютерные эти... как их. Ну когда все — мозг. Чем меньше, тем больше мозг. Из силикона.(...) А то, что канарейка — слишком большая. Почти животное. Не годиться по стилю. В смысле — эпохи. Много места занимает. А оса маленькая, но вся — мозг.(М.17-18)

Неслучайно, что эпоха <<Мрамора>> как раз эпоха приближения к чистому времени - по крайней мере по сравнению с нашей эпохой. Близость ко времени как следствие миниатюрности ясно просматривается и в стихотворении <<Бабочка>>, где она достигается за счет употребления применительно к бабочке формулы, применяемой при противопоставлении пространства и времени:

Кто был тот ювелир,

что, бровь не хмуря,

нанес в миниатюре

на них тот мир,

что сводит нас с ума,

берет нас в клещи,

где ты, как мысль о вещи,

мы — вещь сама?

Перефразируюя Туллия можно сказать, что насекомое — чем меньше, тем больше звук, тем больше чистое время. Не случайно, бабочка, лишенная голоса, становиться еще ближе к ничто, чем время:

твой век, твой вес

достойны немоты:

звук — тоже бремя.

Бесплотнее, чем время,

беззвучней ты.

Почти полное отсутствие места, занимаемого насекомым, делает его ближе к <<мысли о вещи>>, сближая с рассмотренными пылью и снегом, которые, как известно, также коррелируют у Бродского с чистым временем.

Вне сомнения, насекомые и пыль традиционно могут быть отнесены к одному мотивному пучку, обычно связанному с запустением и скукой:

Ах лето красное! Любил бы я тебя

Когда б не зной, да пыль, да комары да мухи.(Пушкин)

Однако ближе к эстетике Бродского находится стихотворение <<Прощание с друзьями>> высоко ценимого им Н. Заболоцкого (см. выше цитату из интервью 2), посвященное его товарищам по ОБЕРЕУ (ср. в качестве его возможного подтекста <<Смерть жука>> Олейникова)

Там на ином, невнятном языке

Поет синклит беззувчных насекомых

Там с маленьким фонариком в руке

жук-человек приветствует знакомых

Спокойно ль вам, товарищи мои?

Легко ли вам? И все ли вы забыли

Теперь вам братья — корни, муравьи

Травинки, вздохи, столбики из пыли.

Здесь, как и у Бродского, пыль выступает как вариант посмертного бытия. Отметим в связи с этим, что насекомые - даже живые — ближе к пыли, чем человек. Пыль для них до и после смерти одна и та же — как время для поэта.

Оно [время # К.С.], пока ты там себе мелькала

под лампочкою вполнакала,

спасаясь от меня в стропила<$F Возможная автоцитата из раннего стихотворения <<Зимним вечерм на сеновале>>. Отметим, что мотылек заменяется мухой, что само по себе характерно как признак сдвига в сторону менее <<поэтических>> насекомых в поздней лирике. Неслучайно также, что осы, прочно завоевавшие себе место в русской поэзии благодаря Мандельштаму почти не упоминаются Бродским. >,

таким же было,

как и сейчас, когда с бесцветной пылью

ты сблизилась, благодаря бессилью

и отношению ко мне.

Отметим, что бесцветность (серость) тоже неоднакратно предицируется Бродским времени.

Л.Лосев в своем эссе 12 справедливо выделяет стихотворение <<Я обнял эти плечи...>> (1962) как первое в длинном ряду произведений Бродского, посвященных теме времени. Отметим, что мотив пыли появляется уже в нем (<<в раме запыленной // застыл пейзаж>>). Для нас важно, что завершается стихотворение летящим насекомым:

Hо мотылек по комнате кружил,

и он мой взгляд с недвижимости сдвинул.

Превращение в снег является для Бродского одним из вариантов совпадения с чистым временем и, вместе с тем, вариантом посмертной судьбы, что можно, например, хорошо видно при анализе <<Осеннего крика ястреба>>. Тот же вариант автор предсказывает и героине <<Мухи>>:

Но дверь откроем —

и бледным роем

они [души умерших мух # К.С.]рванутся мимо нас обратно

в действительность, ее опрятно

укутывая в плотный саван

зимы

Конечно, так же как в рассмотренном выше случае стать снегом проще тому, кто и при жизни обладал такими свойствами как малый размер и неисчислимость. О первом из них уже говорилось выше, а что касается второго, то еще раз приведем фрагмент из <<Арии>>:

Пусть торжество икры

над рыбой еще не грех, но ангелы — не комары, и душ не хватит на всех.

Эти строки вступают в кажущееся противоречие с строфой <<Мухи>>, идущей сразу за цитированной выше:

тем самым

подчеркивая — благодаря мельканью, —

что души обладают тканью,

материей, судьбой в пейзаже;

что, цвета сажи,

вещь в колере — чем бить баклуши —

меняется. Что, в сумме, души

любое превосходят племя.

Однако противоречие это легко снимается<$F Хотя и снимать-то его не так уж и обязательно. Задавая ту или иную корреляцию (напр. души-насекомые) поэт совсем не должен ее трактовать одинаково. В новом стихотворении она может быть инвертирована, что у Бродского часто и происходит — см. например в 5>, если вспомнить, что речь идет о <<мушиных душах>>. На людей душ не хватит — но мух и комаров хватит вполне.

Между тем, отношения человека и насекомых тоже заслуживают специального рассмотрения.

Бродский неоднократно подчеркивает свое родство с героиней <<Мухи>>:

И только двое нас теперь — заразы

разносчиков. Микробы, фразы

равно способны поражать живое.

Нас только двое:

твое страшащееся смерти тельце,

мои, играющие в земледельца

с образованием примерно восемь

пудов. Плюс осень.

Не думай

с тоской угрюмой,

что мне оно [время # К.С.] — большой союзник.

Глянь, милая, я — твой соузник,

подельник, закадычный кореш;

Теперь нас двое, и окно с поддувом.

И никому нет дела

до нас с тобой. Мной овладело

оцепенение — сиречь, твой вирус.

Однако даже более показательна прямая автоцитата из <<Четвертой эклоги>>. Ср.: <<Жизнь затянулась>> (о мухе) и <<Жизнь моя затянулась>>.

И тогда возникает подозрение, что мотив родства мухи и сахара, разрабатывается Бродским во многих стихотворениях (см.:

Особенно — во сне. И, на манер пустыни,

там сахарный песок пересекаем мухой.

и поклонники этого действа. Латы

самовара и рафинад, от соли

отличаемый с помощью мухи. Соло

Но не пленить тебя не пирамидой

фаянсовой давно не мытой

посуды в раковине, ни палаткой

сахары сладкой. )

только для того, чтобы в <<Элегии>> скоррелировть его с одним из главных своих мотивов: разлукой:

Норовя прослыть

подлинно матерью и т.д. и т.п., природа

могла бы сделать еще один шаг и слить

их воедино: тум-тум фокстрота

с крепдешиновой юбкой; муху и сахар; нас в крайнем случае.

Помимо отмеченной выше борьбы с изображении насекомых в русской поэтической традицией с ее сквозной метафорой <<беспечный человек — мотылек>> (отраженной, кстати, и в <<Стрекозе и муравье>>), Бродский предпочитает сопоставление человека с мухами и комарами еще и потому, что они — меньше, легче, и <<то, как время уподобляет их себе>> видно уже воочью: бабочка потому и вызывает удивление, что она — почти Ничто, близка ко времени, меньше чем время, но совсем не подобна ему. Это вызывает удивление автора едва ли не больше, чем мастерство Творца, о котором говорит комментируя III — VII строфы <<Бабочки>> Крепс 4:

Сказать, что вовсе нет

тебя? Но что же

в моей руке так схоже

с тобой? и цвет —

не плод небытия.

(...)

На крылышках твоих

зрачки, ресницы —

красавицы ли, птицы —

обрывки чьих,

скажи мне, это лиц

портрет летучий?

Каких, скажи, твой случай

частиц, крупиц

являет натюрморт:

вещей, плодов ли?

Муха же не вызывает удивления: ее серость и фактическая незримость <$F <<Тела уступка душе>>! См. <<Литовский ноктюрн. Томасу Венцлова>>> (чего про бабочку, несмотря на ее размер, не скажешь) устраивают автора, также как саму муху

устраивает дух лежалый

жилья, зеленых штор понурость.

<<Лежалый дух>> жилья сродни мухе, поскольку он сродни времени. Поэтому он близок самому автору, поэтому он и сравнивает себя постоянно с героиней стихотворения (чего, кстати, Олейников не делал: для него муха прежде всего женщина, увядшая красавица).

И теперь, фраза подвыпившего пассажира из стихотворения <<Новый Жюль Верн>> начинает приобретать новый смысл, прорывающийся сквозь ее хмельной синтаксис:

<<Человек, он есть кто?! Он — вообще —комар!>>

Мы видим, что при обращении Бродского к теме насекомых происходит ориентация на периферийные элементы соответствующего интертекста. Так, совершенно отброшенными оказываются сатирические коннотации восходящие к известной эпиграмме Пушкина, центр тяжести перенесен на намеренно <<непоэтических>> насекомых, таких как мухи и комары. Это приводит к возникновению определенных параллелей с линией Достоевского-Лебядкина, продолженной в нашем веке обереутами и прежде всего Олейниковым.

Это, по всей видимости, не случайно также и потому, что одна из предложенных в романах Достоевского интерпретаций бытия должна быть близка Бродскому. Я имею в виду известные слова Свидригайлова:

<<Нам вот все представляется вечность, как идея, которую понять нельзя, что-то огромное, огромное! Да почему же неприменно огромное И вдруг, вместо всего этого, представьте себе, будет там одна комнатка, эдак вроде деревенской бани, закоптелая, а по всем углам пауки, и вот и вся вечность.>>

Вне сомнения, Лебядкин (=Олейников) и Смердяков (=Лимонов) относятся к кругу персонажей, развивающих те же идеи. Так же несомненно, что к нему же Достоевский отнес бы мыслителя, помещающего мух и пыль поблизости от центра своего внутреннего мира. Бродский, как мы видим, делает именно это: насекомые и пыль расположены в непосредственной связи с поэзией и временем, которые <<больше>> всего в его поэтике.

Эта связь является результатом не только летучести, малого размера или серости, но и следствием более общих взглядов Бродского. Здесь уместно вспомнить их связь со скукой и запустением о которых говорилось выше. Бродский склонен рассматривать ее как нечто большее, чем то, что видели в ней его предшественники по русской литературе:

Скука, в конечном счете, наиболее характерное свойство бытия, удивительно, почему ее так низко ценили в русской культуре XIX века, которая так гонялась за реализмом>>.13

ЛИТЕРАТУРА

1. Лотман Ю.М., Лотман М.Ю. Между вещью и пустотой (Из наблюдейни над поэтикой сб. Иосифа Бродского <<Урания>>. Учен. зап. Тартусского Университета. — 1990.

2. <<Чувство перспективы>> . Разговор Томаса Венцловы с Иосифом Бродским. <<Страна и мир>> N3, 1988.

3. V.Polukhina. Joseph Brodsky: A poet for our time. Cambridge UP, 1989

4. М. Крепс. Поэзия Иосифа Бродского , Ann Arbor, 1984.

5. В. Тележинский (А. Расторгуев). Новая жизнь, или Возвращение к колыбльной — в кн. <<Иосиф Бродский размером подлинника>>. Сборник статей посвященный 50-летию И. Бродского. Таллинн. 1990.

6. K. Taranovsky. Essays on Mandel'stam. Harvard Univ. Press. Cambrige, Mass. and London, England. 1976.

7. М. Волкова, С. Волков. Иосиф Бродский в Нью-Йорке. N.Y., 1990.

8. А.Минчин. <<Вас это не касается>>. Интервью с Иосифом Бродским, которое никогда не было дано, а записывалось по мере общения в жизни. — в кн. А.Минчин. <<15 интервью>>, N.Y. Из-во им. А.Платонова.

9. В. Куллэ. Обретший речи дар у глухонемой вселенной... (Наброски об эстетике Иосифа Бродского) <<Родник>>, N 3, 1990.

10. И. Бродский. Неотправленное письмо. — в кн. <<Иосиф Бродский размером подлинника>>. Сборник статей посвященный 50-летию И. Бродского. Таллинн. 1990.

11. И. Бродский. Настигнуть утраченное время. Интервью с Джоном Глэдом. <<Время и мы>>. Москва — Нью-Йорк. 1990.

12. Л.Лосев. Чеховский лиризм у Бродского. — в кн. <<Поэтика Бродского>>,